О надгробном слове о. Алексея Мечева. Часть 6

Конечно, в различных условиях юродство принимает лик различный; по особенностью юродства несомненно бывает его неожиданность, его неподводимость под существующие общественные формы. Оно есть уродство лишь тогда, когда миру представляется уродливым, странным, на границе соблазнительности. Но любое проявление юродства само может быть усвоено миром, как некая каноническая форма, как особый устав. Тогда мир начинает ценить ее, как нечто свое, как нечто принятое и улежавшееся и берущий на себя эту форму живет по ней не потому, что она не от мира, а именно по своему согласию с миром. Он берет форму, потому что верит в спасительность жизни по ней, а верит, ибо мир, по крайней мере в лице наиболее влиятельных своих представителей, давно уже признали и одобрили эту форму. Если во Франциске Ассизском были черты юродства, то францисканцы, ему подражающие, делают внешнее дело и ходят босиком как раз так же, как военный надевает свой мундир; если бы они даже ходили нагишом, то и это было бы лишь внешним делом, связующим с миром, а не знамением отрыва от мира, силою чуждою миру. Есть юродство, т. е. настоящее юродство, и есть подделка под некоторых определенных юродивых, за отдаленностью времени уже безопасных миру и поэтому им признанных. Ведь мир не той или иной формы боится, как таковой, нет, всякую он может принять и усвоить.

Но он боится самой жизни духовной, с ним не считающейся и в любой момент угрожающей неожиданностью, которой миру никак не учесть, поскольку она есть проявление иной жизни и против которой, следовательно, нельзя принять заранее своих мер. Когда некоторое поведение можно с уверенностью определить как юродство, это есть верный признак, что данное явление не есть юродство, а лишь имитация. Напротив, о настоящем юродстве можно лишь догадываться, ибо оно никогда не подходит под существующие мерки. То ли это безумие, то ли — особая мудрость еще непонятная, — так воспринимается оно окружающими. И окружающие его, в лучшем случае, терпят, стараясь использовать в своих целях и не замечать досадных проскоков, когда налаженная эксплуатация таких сил вдруг начинает действовать в обратную сторону.

Таков именно и был о. Алексей. Многие его ценили и многие пользовались им, — не следует разуметь последних слов в плохом смысле, — но пользовались как поддержкой тех или других отвлеченных начал. Однако, большинству приходились, в известный момент, досадовать на эту поддержку, которая отказывалась быть столбом, твердо стоящим, куда его врыли, и производившую самостоятельные движения. Он всегда внушал, что любовь — выше богослужебного устава; и всем было известно, что когда того действительно требовала любовь и жалость, он преодолевал устав. Но вот понадобилось изменить устав, с ссылкой на требование любви, — и о. Алексей оказывается решительным и непримиримым врагом, не допускающим никаких уступок. Для него устав был святыней, запечатленной любовью, и эта святыня никогда не могла быть отменена, но заливалась, в известные моменты, живым вдохновением любви, которое непреодолимо текло поверх всех плотин.

Напротив, для его противников эти плотины, т. е. уставы, были не благодеянием, а лишь досадной помехой, устарелой вещью, созданной по разным внешним расчетам. Они говорили о любви, как об уставе, и хотели один устав заменить другим, хороший — скверным, любовный — ненавистническим, мудрый — неразумным; подвигались же к тому не любовью, а ненавистью, и даже не понимали любви, как жизни. Это именно они были саддукеями и фарисеями, но в отличие от тех, древних, поверхностными и некультурными. И таковым о. Алексей противопоставлял незыблемую скалу устава. Это делалось сурово и резко.

Но вот другие, добросовестные исполнители устава. Они уважали о. Алексея и его деятельность, они хотели бы лишь, чтобы такой уважаемый, такой влиятельный человек в Москве, как он, окончательно подтвердил своим веским словом безусловную жестокость — так сказать — устава, его самодовлеемую и неподатливую твердость. В ответ, в собрании именно тех, пред кем это должно быть сказано, о. Алексей разражается двухчасовою исповедью. Он волнуется, путается от наплыва чувств, стараясь выразить самое заветное из своего жизненного опыта, я боится, что не сумеет высказать свою мысль и убедить присутствующих. Он проливает слезы, по временам рыдает, и кажется, вот сейчас сам не выдержит, всего, что нахлынуло у него, скопившись за всю жизнь. Так в чем же его слово? Он рассказывает бесчисленные случаи из своей пастырской деятельности, когда нельзя было не выйти из устава. Это ряд потрясающих картин, которые наглядно показывают, что соблюсти устав тогда — было бы явным безумием, а нарушить — значило проявить любовь. Когда говорят о духовной свободе, то обычно под нею разумеют легкое отношение к yставу жизни и рассматривают эту легкость, как нечто само собой разумеющееся. Да и как бы она ни разумелась сама собой, если устав считается — условностью, в лучшем случае почтенной, но обветшавшей стариной. Для таких — утверждение свободы — ни к чему не обязывает, потому что она мыслится не как взлет над миром закона, подлинного, незыблемого и священного закона, а как простое несоблюдение закона, который уже давно перестал быть прочным и с которым можно не считаться до такой степени, что даже не утверждать себя борьбой с ним.