Тоска

Вот Авраам скончался в старости доброй, престарелый и насыщенный жизнью. А я насытился жизнью давно, ничто не влечет меня в этом мире, отошли от меня пустые слова, перестав цепляться за предметы мира сего. Но красота вливается в сердце мое, будто в нем нет дна. Вот лужа, покрытая утренним хрусталем, вот шахматный пол в городской бане и одинокая лампочка дает все оттенки вселенной на кафеле. Если человека охватывает волна блаженства, - пусть даже совсем небольшая волна, он начинает тосковать по дням юности своей и беззаботности, которая играла в прятки, да так и не была найдена. И двор тот забыт, не найдешь, не сыщешь. Между волнами в воде - ямы. Один кричит "Осанна!", другой видит, как Любовь ведут на крест, и вот даже после ликующе радости Пасхи наступает суббота Светлой недели, закрываются врата алтаря, как будто запираются двери небесные, и все становится труднее, душа ослабевает, малодушествует, ленится, всякое духовное усилие становится трудным. Приличный человек чувствует эту горечь во всем, что пало после грехопадения. Его обед приправлен отчаяньем, он сыт давно в регистре от отрыжки до тошноты, а его все потчуют, суют в рот кусок за куском, а его судорожно тошнит: оставьте меня, я не хочу... Судорога сводит тело вопросом: "Где праздник твой без меры и предела, которым владеет верующий?" Радость отвернулась от него, и лишь болезнь не покинет его, разлука не предаст, смерть не изменит. Для себя сотворил Ты нас, Господи, и сердце наше мается-мается, пока не успокоится в Тебе. Но что же я тоскую как слепой и оглохший? Отчего тягота на сердце, отчего все, на чем я стоял, подломилось, и стоять мне не на чем, чем я жил, того уже нет и мне нечем жить.

Авраам вот отошел насыщенный жизнью, а меня полощет этой жизнью, тошнит изо всех щелей. Я давно уже знаю, что тщетно то, что я делаю ныне, и что будет завтра - это пустое. И что выйдет из всей жизни моей? Устремления ума успокаиваются в одном только неясном предчувствии существования Твоего, но тоска противоположна уму, она вытекает из сердца, где есть место страху, где царит сиротливость и одиночество среди всего чужого. Можно успокаивать себя тем, что тоска есть потребность души. Вот слышу кто-то говорит уму: "…Мы должны мыслить и нематериальную сущность, рассудочный мир, и высочайшее из всех Существ, потому что только в них, как в вещах самих в себе, разум находит полноту и удовлетворение". Болван, ему неведомы страдания, только позволяющий себе свободу, а значит отравленный сомнениями, может жалко скулить в углу: "Нет! Вернись со всеми Твоими муками к последнему из всех одиноких, о вернись же! Все ручьи моих слез текут к Тебе, и последняя вспышка моего сердца теплится еще для Тебя. О, вернись, неизвестный мне Бог! Мое горе! Мое последнее счастье…!"

Всякая радость отравлена, пусть даже все желания, что жаждет душа, удовлетворятся. И что же, будет ли тебе от этого радость, будет ли счастье? Нет, не будет. А если так, то цели нет передо мною, сердце пусто, празден ум, и томит меня тоскою однозвучной жизни шум.

Да, ум знает о Боге, его тоска - отсвет существования Предмета тоски. Бог есть, и в этом не приходится сомневаться, но вот существую ли я, и что во мне - от Него? Эта тоска полыхает очистительным огнем во мне, но и как всякий клей, она - прокладка.

Вот, изнемогает во мне дух мой, открою Тебе печаль мою. Я двух людей встречаю неразлучно, они глядят таинственно и чудно. Один, ветхий, имеет в руках закон смерти, он заявляет на свое право существовать вне Бога. Другой, юный, хрупкий и нежный, имеет закон жизни и от него веет вечной весной. Боже мой, Боже, зачем ты оставил меня вместе с ними, отчего Ты не тоскуешь со мной перед лицом моей смерти? Вложи в руку мою кинжал и дай мне убить ветхого старца -самого себя. Дай мне кинжал молитвы, чтобы вонзить себе в сердце. Дай мне твердости, холодной и беспощадности: пусть сердце мое окаменело, мысли помрачены, воля устремлена ко злу, плоть моя полыхает пламенем, но я хочу Твоей победы во что бы то ни стало, любой ценой; победи меня, покори меня, разбей меня - но спаси! Каким иду я к Тебе: в лохмотьях, грязный, нищий, с запекшейся кровью, голодный той тоской, которая выше надежды. Ибо тоска моя подняла голову мою выше обстоятельств и прогнала сон равнодушия. Вот, я видел упивающихся творческим трудом, и они оставались алчущими. Я видел овладевших землей, и они стали рабами ее, взяты от земли к земле и вернулись. Я видел женившихся на личном счастье и их не пускали на пир Божий. И я видел тоскующих, голодных, грязных, оскверненных, изуродованных. И ангелы мыли им ноги и лечили их раны, принимали их с честью. Не было больше отрепий, ни кровавых ног, ни грязного тела, а была просто радость, чудо новой жизни. А пока сердце не умирает в человеке, оно тоскует, но тоска эта, как принятие свободы, в радость обернется.