О надгробном слове о. Алексея Мечева. Часть 2

Верующий в Мя не узрит смерти во веки. С этим обетованием Спасителя обычно не считаются, обходя его, или растворяя в учении о бессмертии души, хотя для последнего вера в Спасителя вовсе не является предусловием.

Если сказано «верующий не узрит смерти во веки» — это значит, во-первых, что вообще смерть можно узреть, и, во-вторых, что с неверующими так именно и случается. Общий смысл этого понятия об «узрении смерти», конечно, ясен: это какое-то своеобразное переживание, по которому отходящий отсюда сознает свое отхождение, и переживание этого отчетливо и резко отграничено от всех обычных переживаний.

Но почему сказано именно «не узрит», а не вообще не почувствует, не сознает. В этих словах, в самом термине «узреть» примененном к смерти, есть конкретность большая, нежели сколько ее потребовалось бы при общем указании на самочувствие умирающего: «почувствует свое умирание» — звучит очень субъективно сравнительно с предметным образом смерти, как чего-то зримого нами вне нас самих. Иначе говоря, смерть представляется здесь не как состояние нашего организма, а как некое существо, которым причиняется такое состояние. В Апокалипсисе это понимание смерти раскрывается с полной определенностью: последнее событие истории человеческого греха — «ввержение смерти в серное озеро». С другой стороны не может не заставить задуматься постоянный образ всех религий, как языческих так и иудейской, магометанства и христианства — образ ангела смерти или гения смерти, вообще духовного существа, перерезывающего нить жизни и принимающего новорожденную в иной мир душу.

Замечательно то, что этому образу непременно сопутствует представление о режущем орудии, том или ином: им перерезывается пуповина, удерживающая душу при теле. Коса, нож, меч, серп, ножницы и т.д. — различны эти орудия смерти, но назначение их всегда и везде — одно. Мифологический образ никогда не бывает и не может быть нарочитым олицетворением отвлеченных понятий или внутренних переживаний. Как бы мы ни толковали психологический процесс, его пред нами ставящий, несомненно — образ стоит перед нами, он пластичен, он есть видение, а не мысль только; хотя и связанный с нами внутренне, он однако предметен. Так и Ангел смерти не может быть толкуем в качестве словесного пересказа мысли о кончине и ощущении кончины; он в самом деле видится умирающими, и чаще всего в ужасе и смятении. Сравнительно редко умирающие говорят о своем видении смерти, и не потому, что не могут сказать, а по чувству тайны. Об этой гостье иного мира нельзя сообщать живущим. Обычно, когда в величайшем ужасе, умирающий уже не может скрыть своих чувств, и его взгляд, обращенный в определенную сторону, его отрывочное восклицание и непроизвольный жест самозащиты выдали присутствующим, что с ним происходит нечто особенное, в ответ на расспросы их умирающий отмалчивается, или старается усыпить бдительность окружающих какими-нибудь неопределенными словами. То, что испытывает он, на языке мистериальном называлось арнитом или алпортом. Это несказанное, «о нем же не леть человеку глаголати», не что «невозможно сказать», но «не должно говорить», может быть потому, что всякое слово об этом окажется, по Тютчеву, «ложью» и будет хотя и то, но совсем не то. Тут охватывает, при всех таких видениях властное ощущение запретности: если скажешь, то произойдет нечто непостижимо страшное, и когда при разговоре мысль приведет к бывшему видению, и оно почти выскочит на язык, вдруг встает какая-то преграда и, весь в ужасе, человек с разбегу останавливается пред нею, как пред пропастью. Это-то чувство, но несравненно более могущественное, и запечатывает уста умирающего.

Но кончина не всегда механически предопределена состоянием организма; нередко она определяется как исход «напряженной брани» различных сил о животе и смерти. Бывает, что кончина уже наступающая, и даже в каком-то смысле наступившая, перекладывается на другой срок или откладывается на другое время. Тогда Ангел смерти приближается, уже готовый сделать свое дело, и ждет лишь последнего исхода борьбы. Бывает и так, что он долго присутствует при умирающем, потому что самая борьба, уже доведенная до высшей своей ответственности, затягивается на сравнительно долгий срок. Но на тот или иной срок силы жизни одерживают верх, и «вестнику смерти» приходится отойти или отъехать, не исполнив своего дела. Поправившись или оправившись, больной, чаще всего, забывает о своем видении: этот мрак забвения есть инстинктивная уловка его организма заставить его умолчать о бывшем видении.

Но в некоторых случаях память о видении сохраняется, в особенности пока организм еще не совсем оправился, и тогда-то доводится услышать на исповеди, или просто по дружбе и доверию, признание о таинственном «вестнике смерти». Чаще всего его называют просто «смертью» или «смертушкой». Ее описывают различно, но суть дела остается всегда одной: смерть похожа на фигуру из «Пляски Смерти» и т.п. Это скелет, в большей или меньшей степени обросший тощею кожею, завернутый в саван, иногда закованный в латы, то пеший, то верхом как Дюреровский рыцарь смерти, и всегда вооруженный, хотя по-разному. Мне представляется совершенно бесспорною прямая зависимость бесчисленных образов искусства, древнего и нового, всех этих плясок смерти, триумфов смерти, триумфов войны и т. д. и т. д. от таких видений, т. е. не только по рассказам о них, но и по прямому, хотя может быть и смутному зрению художника самой Смерти. Вот, ради конкретности, пример такого видения:

«...Иеромонах Свято-Троицкой Сергиевой Лавры о. Диодор, как очевидец, без слез не мог рассказать мне следующий факт:

«Как Вам известно», начал о. Диодор свой рассказ, «во время японской войны я, за послушание, был послан из Лавры в Манчжурию, и там, по назначению военного протопресвитера, находился в качестве священника в одном из лазаретов.

По своим обязанностям, часто проходя через лазарет, я однажды, а затем и в другой раз заметил, что один из тяжело больных солдатиков провожает меня каким-то особенно вопросительным взором.

Побуждаемый желанием откликнуться на безмолвный голос больного, я подхожу к нему и спрашиваю его: «Не нуждаешься ли ты, милый, в какой-либо услуге с моей стороны?» Солдатик заминается, не решаясь в чем-то высказаться, а между тем, из всего усматриваю, что он чего-то желает от меня.

— Нет, еще обожду.

Далее, о. Диодор уговаривал солдатика приобщиться, но тот не соглашался.

На другой день ко мне прибегает сестра милосердия и говорит: «Скорее, батюшка, к тому больному, с которым вчера Вы долго разговаривали. Он просит Вас исповедать и причастить его».

Беру Св. Дары и поспешно отправляюсь к нему. Больной, завидя меня идущим к нему, проговорил: «Скорей, скорей иди, причасти меня».

Удалив сестру милосердия, я приступил к отправлению исповеди, на которой солдатик открыл все содеянные им грехи, в числе которых были и грехи тяжкие, великие. Затем я преподал ему Св. Тайны. Как только он принял их, сидя на кровати, так сейчас же проговорил: «Спасибо, спасибо тебе, батюшка. Мне теперь стало очень хорошо.... а вот и Смертушка пришла», сказал он, глядя в сторону.

— Где она?. Я не вижу.

— Вон стоит, — говорит солдатик, указывая туда же.

— Ну прощай, — сказал он затем, и с этими словами откидывается на подушку и отдает душу свою Богу.

«Это так тронуло меня, грешного, что я заплакал чуть не навзрыд...»

Так закончил о. Диодор свой рассказ, испуская из глаз слезы.

Умерший в 1897 году монах Гефсиманского скита о. Потапий в день своей кончины видел «смерть», стоящую в окне его келий, о чем он тогда же и сказал прислуживавшему ему в болезни послушнику Косме Аладьину (ныне монах Кирилл).

В жизнеописании преп. Феодоры говорится о смерти: «И вот пришла «смерть», видом очень странная, человеческого подобия, составленная из нагих костей человеческих...»

4 августа 1916 г. Гефсиманского скита иеромонах Каллист.

Обладающие двойным зрением видят иногда смерть и саму по себе, вне угрозы собственной их жизни; то, что называют художественной фантазией, есть на самом деле некоторая смутная степень двойного зрения. Детям весьма нередко эта способность бывает свойственна, и не раз приходилось слышать, как дети рассказывают про виденную ими «Смерть».

VII. Так пересекается нить жизни, зря перед собою смерть. Но верующий во Христа, по Его обетованию не умрет и не узрит смерти во веки. Последнее должно быть понимаемо буквально: смерть не будет предстоять его одру. Она приходит вообще не бесцельно; следовательно, в данном случае, если она не явится, то это за ненадобностью: в данном случае душа не имеет нужды быть принятой и повитой. А это может значить только одно — что она родилась уже в иную жизнь и, быв еще в теле, дышала воздухом иного мира. У этой души нет живой пуповины, связывающей ее с миром дольним, разрывание которой вызывает в человеке величайший ужас и инстинктивное противоборство всем существом. А, следовательно, переходя отсюда в иную жизнь, преставляясь или переставляясь, он не испытывает качественного скачка в своей судьбе. Еще будучи в теле, он выглядывал уже, правда, через окно, на тот мир, где теперь может ходить и летать. Он провеивается воздухом, который и ранее был его дыханием.

Когда младенец, получивший дыхание и питание от матери, а сам никак не причастный к этим жизнедеятельностям, впервые вбирает в себя воздух и впервые глотает воду или молоко, в его существовании происходит разрыв. Хотя и предназначенные его организацией, но доселе пассивные, в нем появляются новые способности и новые деятельности, тогда как прежние безусловно утрачиваются, лишь только он отделен от матери. На поверхностный взгляд младенец, еще не вскрикнувший, и младенец несколько мгновений спустя, почти неотличимы. Но по существу — они бесконечно различны, ибо в момент первого крика из части материнского организма, младенец делается самостоятельным человеком, сам собою живущим, как бы ни был он беспомощен: источник жизни мгновенно перескочил из матери в него самого. Поднесенная к зажженной свече свечка сама зажглась и теперь уже не пассивно пользуется теплотой той, но сама распространяет тепло и свет.

Вот почему астрологическая практика, устанавливая гонитуру в момент первого крика, имеет глубокие основания: с первым криком младенец впервые воспринял воздействие внешнего мира и стал самостоятельным членом вселенной. Рождение есть внезапный провал и внезапный подъем, как угодно, в зависимости от того, что ценится, что утверждается, как главное. Если питание и дыхание через материнский инстинкт есть главное, то тогда рождение есть потеря этого главного и провал; а если бы младенец связывал с этим способом жизни все свои упования, то рождение было бы для него «черной Толстовской дырой», где он теряет решительно все. Напротив, если бы он понял преимущество и радость дыхания свежим воздухом и красоту солнечного заката, то свой, хотя и мучительный, выход из материнской утробы он благословил бы, как освобождение и видел бы в нем взлет. Но и так и сяк этот выход не мог бы не быть качественно новым, прерывно наступившим отделом его биографии.

Таким же, если не большим, новым отделом нашей биографии бывает кончина, и мы, большинство людей, проваливаемся или взлетаем, — то или другое слово определяется нашей оценкой дольней жизни.

VIII. Смерть, на радость или на скорбь, не есть, однако, единственный способ кончины. Наряду со скачком в иную жизнь, мыслим и существует плавный переход в нее, подобный приближению к местности, давно человеку знакомой. Это — быстрый «въезд в город», который уже давно был виден путнику с перевала жизненного пути и в который он давно уже перенес свои мысли и чувства, видя издали своих близких, там обитающих, и сносясь с ними, когда они посещали его. Хотя и находясь вне городских стен, он, однако, принимал в жизни этого города живое участие. Но вот он уже совсем близко от городских ворот; его встречают, и вышедшие навстречу кажутся ему не чужими людьми непонятной для него внутренней жизни, а такими же, как и сам он.

Относительно элевзинских мистерий древние говорили, что смысл их — научить географии иного мира, так, чтобы попадая туда после кончины, душа не растерялась и не заблудилась, но пошла как по знакомой местности. Эта мысль должна быть, однако, углублена и усилена. Духовное воспитание должно дать не карту иного мира, а укрепить жизненные связи с ним. Кого постигла смерть, тот после провала не может не ощущать себя оглушенным и растерянным; при добрых задатках он найдет в себе некоторые, хотя и полуосознанные отправные точки, с которыми может соотнести созерцаемую им новую жизнь и рано или поздно войдет в нее. Но если этих зачатков духовности в нем вовсе не сложилось, мало того, если он вытравил в себе и естественные возможности, полученные с рождением, он не сумеет соотнести с собою окружившее его, и не только не сумеет, но и не захочет, оставаясь той жизни чужд и замыкаясь от нее в субъективные мечтания, которые сделались для него второй природой. Окруженный духовным миром, он не будет сознавать его м, следовательно, будет вне его, кроме его.

Но тот путник, который еще здесь вошел в иную жизнь, не претерпит и мгновенной спутанности сознания, напротив, почувствует при кончине высшую ясность и полную уверенность, подобно географу, попавшему в страну, о которой он судил до сих пор по далекому виду и по отдельным растениям и животным, попадавшим ему в руки. Самое большее, он заснет, чтобы проснуться уже в ином царстве. Это — не глубокий обморок людей мало духовных, а естественная психологическая граница, разделяющая два мира. Он проснется как человек, за ночь приехавший в уже знакомую ему местность и не удивится, а лишь обрадуется. О таком разве не правильно сказать, что смерти он не видел. Уже давно отсохли и отвалились все сырые, кропотные и неодухотворенные привязанности к жизни. Смерти нечего было перерезать в нем. Он не умер, а уснул. Язык давно различил эти два вида кончины: «смерть» и «успение», как нечто глубоко несходное, какими близкими бы они ни казались физиологически стороннему наблюдателю. Извне они, может быть, и кажутся трудно различимыми, т.е. для окружающих, кто сам не умирает, но изнутри в сознании того, кто наиболее глубоко заинтересован совершающимся, это существенно различные процессы. Те, кто умер при жизни и в ком уже произошло таинственное рождение, они не видят смерти и не умирают.

Приведены страницы по изданию:

Флоренский П. А. O надгробном слове о. Алексея Мечева // Отец Алексей Мечев. Воспоминания, письма, проповеди / Под ред. Н. Струве. Paris, 1970.