Воспоминания и ожидания

Три дня кряду я суетился в храме, два дня снимал венчания, на третий привел своего крестника на исповедь. Когда-то давно, он вместе со своими сестрами готовился ко причастию, исповедался за всенощной, а утром отец как на зло накормил его завтраком перед службой. Поняв, что не может теперь причаститься, он разрыдался. Отец вскоре запретил мне общаться с детьми, потому как сам был не крещен, и ему казалось это излишним. Крестник поступил в медицинский институт и через какое-то время стал героиновым наркоманом. Потянулись годы воровства и беспросветности. И вот теперь, спустя столько лет, он пришел на исповедь перед отправкой в реабилитационный центр. Героин хорошо сохранил его, в свои двадцать шесть он выглядит не старше семнадцати. Он словно бы застыл в том дне, когда причащение не удалось. Слову не поддается описать его глаза, где все остановилось. Одно тревожное ожидание. И в глазах венчающихся было столько ожидания. Венчался мой сосед, ему уже за сорок, раньше женат не был, работал в газовой котельной, а потом стал пономарем в храме. Здесь, в храме, и познакомился с не молодой уже девушкой-иконописцем. Она занималась с детьми и восстанавливала старые иконы. На венчании они были такие дивные, столько света и любви в них, зрелой осмысленности и какой-то удивительной нежности. Словно бы они ждали этой свадьбы, этой любви так долго, и вот теперь стояли под венцами моложе всех молодых, влюбленнее всех влюбленных.

Настоящее. Настоящее, свершающееся ожиданием. Они наполнены этим ожиданием, и ожидание это и есть любовь. Я все вспоминаю покойную маму этого моего соседа, бабу Машу, как она сидела у окна и выстригала дивные цветы из цветной бумаги. Ее мужа убило молнией посреди поля в ясный безоблачный день. Она смотрела на улицу, как на поток жизни, который тек ее воспоминаниями, о муже, о прожитом…

И эти воспоминания определяли ее отношение в привходящему новому, она все любила и дарила любовь каждому, приходившему к ней. Воспоминания любви становились присутствием любви. Как-то к нам на улицу пришли иеговистки, а я колол дрова. Они спросили меня о мировой гармонии, я начал отвечать что-то очень православнутое, и они, испугавшись бородатого мужика с топором, перебежали к бабе Маше, которая как всегда сидела в своем окошечке. Она пригласила девушек в дом, накормила их блинами, выслушала, со всем соглашалась. Из дома девушки вышли довольные. Баба Маша, улыбаясь, провожала их с тарелочкой блинов, как вдруг спросила:

- А что, девочки, вы не замужем?

- Почему вы об этом спрашиваете?

- Ну, если бы вы были замужем, то не ходили бы по чужим домам с листовками.

Девочки опустили головы, потому что она попала, кажется в самую середину их души. Они уже не стали ни кому заходить, только ушли молчаливые и задумчивые. Они должно быть и к Иеговистам ушли, потому что ожидали, о, как всякий человек ожидает - любви. Ожидание есть прежде всего ожидание любящего. Наверное, еще девчонками, они надевали наволочки на головы и представляли себя невестами. Ожидание меняет содержание жизни. Ожидание венчавшихся вылилось в их счастье, в жизнь с избытком.

Протоиерей Александр Шмеман как-то сказал: "Только тот, кто ждет, - любит, и только тот, кто любит - ждет". Мы помним о нашем Любящем, ожидание Его делает нашу жизнь Его присутствием. И тогда исчезают мелочи, все становится важным и значительным. Память - ожидание - любовь ставят нас в здесь-и-сейчас. И здесь-и-сейчас все решается для нас, с Любящим мы, или против Него.