Молитва преподобного Ефрема Сирина

В среду сырной (мясопустной) седмицы на вечерне, которая совершается уже по великопостному чину, впервые читается молитва преподобного Ефрема Сирина. Предлагаем вниманию читателя запись одной из «воскресных бесед» протопресвитера Александра Шмемана на Радио «Свобода» — объяснение молитвы преподобного Ефрема Сирина.

Прошения «отрицательные»

На протяжении всего Великого поста повторяется несколько раз в день — и в церкви, и в домашнем молении православных христиан — короткая великопостная молитва, составленная, по преданию, святым Ефремом Сирином — монахом, который жил в IV веке и оставил нам много молитв, песнопений, а также наставлений о духовной жизни. А поскольку эта короткая молитва выражает весь смысл Великого поста и всего, к чему он призывает, на что хочет обратить наше духовное внимание, то в эти великопостные дни мы и займемся кратким ее разбором.

Прежде всего я прочту эту молитву святого Ефрема Сирина целиком, в ее церковнославянском звучании, так как само звучание это, сам высокий религиозный язык, от которого так далеко ушли мы в нашей повседневной речи, уже несет в себе духовный вздох, с которого и начинается, к которому и призывает каждого из нас Великий пост.

«Господи и Владыко живота моего! Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждь ми. Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Господи Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен еси во веки. Аминь».

Как видим, молитва святого Ефрема Сирина распадается на два ряда прошений: на прошения, так сказать, «отрицательные», в которых мы просим Бога «не дать нам» — т.е. освободить нас от того или иного недостатка и греха, и прошения «положительные», в которых мы просим Его дать нам те или иные духовные дары. Вдумаемся, вслушаемся в каждое из них.

Первое прошение: «Не дай мне духа праздности». Возможно, кто-нибудь спросит: «Почему в первую очередь просим мы освободить нас от праздности? Разве это такой уж большой грех в сравнении с ненавистью, убийством, воровством и тому подобным — всем тем, что обычно отождествляется с грехом и преступлением?». На это недоумение я отвечу так. Молитва начинает с праздности потому, что вся она говорит не об отдельных проступках, не о том, что мы делаем или чего не делаем, а о различных состояниях нашей души и нашего сознания — состояниях, из которых и вытекают всегда наши поступки. А среди этих греховных и отрицательных состояний, по свидетельству всех, пытавшихся жить на глубине, жить духовной жизнью, именно праздность занимает первое место.

Слово «праздность», в переводе с церковнославянского означающее «пустота», указывает в молитве на опустошенность, странную и одновременно страшную леность, пассивность души, которые не дают нам сделать даже самое малое усилие и постоянно нашептывают нам: «Зачем?»,— отравляют сознание цинизмом, развенчивают всякий порыв, всякое желание перемены. Именно праздность — причина того унылого бессилия, в котором мы обычно живем и которое обрекает нас на духовное бездействие. И потому, пока не преодолеем мы, с Божией помощью, эту праздность, эту пустоту, не только невозможно будет любое усилие, но, что еще страшнее, все скверное и темное сохранит свободный доступ к нашей душе. И прежде всего — уныние, о котором второе прошение молитвы.

Итак, второе прошение: «Не дай мне дух уныния». Если праздность — это отсутствие света и самого желания света в душе, то уныние — это присутствие в ней тьмы, пронизанность ее страшной ложью на Бога, миp и жизнь. В Евангелии диавол назван «лжецом и отцом лжи» (см.: Ин. 8, 44), и потому уныние — поистине диавольское наваждение. В этом состоянии человек во всем и во всех видит только низменное и злое. Оно приводит к полной неспособности распознавать добро, свет, красоту. Вот почему все учители духовной жизни именно в унынии видят начало духовной смерти и разложения.

Третье прошение: «Не дай мне духа любоначалия». За унынием следует любоначалие, т.е. жажда власти и господства над другими. Как ни странно на первый взгляд, но жажда эта рождается именно из праздности и уныния. Почему? Да потому, что в праздности и унынии человек порывает связь с другими людьми, и можно сказать даже — с самой жизнью. Уныние, неспособность ни в ком видеть добро приводит к страшному внутреннему одиночеству, а затем к такому состоянию, когда все вокруг превращается в средство исполнения моих желаний. Любоначалие, страсть к власти — это стремление унизить другого, сделать его вполне от меня зависимым, отрицание его свободы, возможности встретиться с ним в любви и, стало быть, в конце концов — отрицание этого другого и даже духовное его убийство. Нет в мире ничего страшнее голой власти — власти ради нее самой, которая в пределе ведет к уничтожению и смерти.

И, наконец, четвертое, последнее прошение: «Не дай мне духа празднословия», т.е. пустословия. Христианство утверждает божественную природу слова — высшего из всех даров Божиих человеку. Однако именно потому, что слово — от Бога, оно начинено творческой энергией, способностью подчинять, а потому слово падшее, т.е. оторвавшееся от Бога и истины, становится носителем зла, проводником лжи, ненависти и нечистоты в мире. В Евангелии сказано: «За каждое праздное слово даст человек ответ в день суда» (ср.: Мф. 12, 36). Ибо праздное, пустое слово несет неправду, соблазн, разложение, ненависть. Сколько людей погибло из-за праздных слов! Какою кровью, каким ужасом напитано слово в нашем мире, какую страшную власть имеет оно над людьми!

Так вот, только в душе, только в молитве и подвиге каждого из нас может начаться освобождение от четырех основных духов зла в мире: духа праздности, духа уныния, духа любоначалия, духа празднословия. Наше духовное возрождение есть, прежде всего, отказ от них и молитва о помощи Божией в борьбе с ними.

Только осознав это, можем мы перейти к положительным прошениям великопостной молитвы святого Ефрема Сирина. О них — в следующей беседе.

Прошения «положительные»

В прошлой беседе мы останавливались на первых, «отрицательных» прошениях молитвы святого Ефрема Сирина. Я старался показать и объяснить, почему четыре указанных в них греха — праздность, уныние, любоначалие и празднословие — составляют основу и главный источник зла в человеке, почему они в совокупности своей и есть по сути зло.

Сегодня перейдем к положительным прошениям. Их тоже четыре. Мы молимся о том, чтобы Бог даровал нам дух целомудрия, дух смиренномудрия, дух терпения и дух любви. Остановимся на каждом из этих понятий, в которых христианский духовный опыт издревле видит первооснову и источник добра.

Дух целомудрия. Слово «целомудрие» — одно из самых глубоких, самых прекрасных в нашем языке — понемногу замутилось или, во всяком случае, сузилось в сравнении с первоначальным его значением. Для громадного большинства оно стало означать почти исключительно половую чистоту, в противоположность половой распущенности, разврату. Но изначальный смысл слова «целомудрие» неизмеримо шире и глубже. Ключ к нему лежит в двух понятиях — «целостность» и «мудрость», сведенных воедино. Можно сказать без всякого преувеличения, что «целомудрие» — одно из самых христианских слов, ибо в нем выражено нечто самое главное и существенное для христианина — знание и опыт добра, праведной и подлинной жизни именно как целостности и потому как мудрости. Целостность — это то, что противостоит злу, которое всегда есть распад, разделение, разложение изначальной целостности и потому — уход от мудрости. Вот почему дух целомудрия есть та целостность, вне которой невозможно все остальное. Это возврат к жизни как целостности, это радость вновь обретенной целостности, т.е. мира и гармонии сердца и ума, души и тела, это радость мудрости, радость цело-мудрия.

За целомудрием следует смиренномудрие. И опять заметим: не просто смирение, но смиренномудрие, ибо и слово «смирение» можно понимать по-разному. Оно может носить уничижительный оттенок, выражать мое презрение к самому себе как человеку, а следовательно — и к человеку вообще: я, дескать, маленький, гаденький, слабенький... Нет, такое самоунижение не имеет ничего общего с христианским смирением. Христианское смирение укоренено в сознании и ощущении бесконечной глубины жизни, это смирение — от внутреннего трепета, от мудрости, от постижения, это смирение — подлинно от Бога. Падший человек испытывает постоянную потребность в самопревозношении и самоутверждении, скрывающих, подобно дымовой завесе, его недостатки от других, да и от него самого. Подлинному добру, подлинной мудрости, подлинной жизни гордыня не нужна, так как им нечего скрывать, и оттого они смиренны. Христос, Сын Божий, говорит: Научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем (Мф. 11, 29). И потому в смирении, так же, как в целостности, раскрывается, сияет, побеждает подлинная мудрость — смиренномудрие.

За духом целомудрия — дух терпения. Почему так высоко ставит его христианство и в чем ценность, в чем добродетель терпения? Вопросы эти важны, потому что все враги христианства ставят ему в вину прежде всего проповедь терпения: «Проповедуя терпение, обещая за терпение здесь награду где-то там, вы, христиане, отвлекаете человека от борьбы за освобождение от эксплуатации, примиряете его с земной несправедливостью и злом, превращаете в покорного раба». Но в том-то и дело, что совсем не о таком терпении идет речь в великопостном прошении к Богу. Терпение здесь есть, прежде всего, проявление веры, доверия и любви. Это терпение как раз противоположно тому состоянию, когда человек махнул на все рукой и говорит себе: «Остается только терпеть». Истинное терпение являет в первую очередь Сам Бог, Который ни на кого не махнул рукой, но продолжает верить в нас, а потому и наше терпение — тоже только от веры в то, что добро сильнее зла, любовь сильнее ненависти, а жизнь сильнее смерти. И об этой божественной добродетели, об этом божественном даре терпения мы и молимся, чтобы не дрогнуть в нашем доверии, не сдаться изнутри равнодушию, презрению и отчаянию.

И вот последний дар, последнее прошение — о духе любви. В сущности, вся молитва подводит нас к этому прошению и в нем как бы исполняет себя. Все то, об освобождении от чего мы просим: праздность, уныние, любоначалие и празднословие,— все это помеха любви, то, что не пускает ее в наше сердце. И все, о чем мы просим: целомудрие, смиренномудрие, терпение,— это основа, это корни, это прорастание любви. И потому, когда наконец падает нам как бы с самого неба это слово «любовь», мы знаем уже, что она не только от Бога, но и Сам Бог, Который входит в наше сердце, очищенное и украшенное целомудрием, смиренномудрием, терпением, готовое стать храмом Божией любви и ее всепобеждающей силы.

По книге: Протопресвитер Александр Шмеман. Беседы на Радио «Свобода». Т. 2. — Москва: Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет.